Идентичность Донбасса: история одного философа

Тремтіння рук нанесене на мапу,

щоб стати знаком чи уривком строк.

Ковтаючи чорнил отруйну граппу,

хтось відпускає душу до зірок.

В. Приходько

донбасс1

 

«Если зимой сердце Украины было здесь, на Майдане, то теперь — на Востоке, на Донбассе», —  сказал мне как-то Даниил Клех, один из легендарных сотников Майдана, сейчас занятый волонтерской помощью в обеспечении армии на АТО. И это действительно так. «Я не знаю, где сердце у Украины, но болит где-то там», —  говорится на популярной в соцсетях картинке.

Вокруг Донбасса — сосредоточие боли и переживаний. Призыв «услышь Донбасс» звучит уже немного саркастично, но это не отменяет необходимости «понять Донбасс».

Чтобы лучше разобраться в том, чем есть наш «тонкий Восток» обратились к Владимиру Приходько, украинскому философу, доценту Киевского национального университета имени Тараса Шевченко, рожденному и выросшему на Донбассе. На лекциях по философии истории Владимир Владимирович часто возвращается к вопросу о субъективной исторической памяти, об особенностях современных идентичностей. За полуторачасовую беседу у Золотых ворот нам удалось лишь нащупать «контуры» того, чем есть Донецк, каковы ценности Донбасса и куда все может привести, но этот разговор важен как зеркало отдельной души, которая одновременно захватывает судьбы целой страны.

«…Я попробую вписать небольшой промежуток времени своего взросления до 17 лет в

историю Донбасса. Конечно, это мой личный опыт, моя субъективная память; через нее я понимаю Донецк.

[Интересно, что философ говорил о детстве и Донецке в прошлом времени и о районах и событиях, будто всего этого уже и нет…]

Я родился в районе Калиновка, а вырос в районе между Путиловкой и Веткой по стороне школы милиции. В народе район называли «Верхнее НКВД», было еще и «Нижнее НКВД» — через дорогу. Название посвящено школе милиции, тут же расположенной. Рядом с «Верхним НКВД» стояла Путиловка, она примыкает к аэропорту на север Киевского района.

Такие районы отличались борьбой за выживание. Рядом была шахта Засядько и, в советские времена, там было хорошо, но шахтеры не были основной массой населения Донецка.

В городе существовала очень серьезная сегрегация. Были центральные, вылизанные улицы — Университетская и бульвар Пушкинский, улица Артема, а были и такие, в которых жили мы.

идентичность2

Культ шахтера и культ силы

Существовал очень серьезный культ шахтера. Шахтера и силы.

Можно выделить две стороны одной медали: культ силы, как простого насилия, и культ силы в спорте.

Моя школа, №57 была известна тем, что там учился сам Сергей Бубка. Там были всегда завышенные нормативы по физкультуре, я чуть не тройки получал. Папа просил хотя бы четыре, потому что влияло на общую оценку. Просто дикие уроки — мы приходили, а нам говорят — до конца урока бегаете по кругу, без остановки.

Когда перешел в новую школу, там, после школы Бубки, был чуть ли не первый.

В первый класс пошел в 1983, класс — первый Г. Я знал, что эта школа связана с именем Бубки, я должен был этим гордиться. С этим же именем был связан и стадион «Монолит», тут, недалеко. В нем Бубка впервые блеснул на спортивной секции, я там занимался футболом.

Спортсмены всегда имели большой вес в жизни: важно было выживать. Грубая физическая сила ценилась всегда: если есть знакомые или сам можешь за себя постоять — выживешь.

С такими же интенциями я сам активно занимался спортом — кроме футбола, еще и баскетболом. Клуб «Строитель» даже в СССР прославился. Потом основная масса убежала в Россию.

Культ силы был сильно связан с культом тела, но эстетика была совсем другая. Папино тело было все пошрамованое — в его работе все время летит камень, шлак и уголь, это все опасно, и у него и на лбу, и на руках, и под кожей — везде камушки, будто вшиты. Папа в молодости работал на Добропольской ЦОФ (центральной обогатительной фабрике, где очищают и обогащают добытый уголь).

Ни в коем случае нельзя было показывать, что тебе больно. Это не греческий культ тела, но тело, которое можно пытать и мучить, грубое тело. Владельцы таких тел тоже поддаются только грубой силе.

Реклама

«Донбасс — регион, где, действительно, каждый второй сидел в тюрьме»

В подростковые годы рядом с сильной спортивной была и другая. Я всегда знал, что есть некие «школы-интернаты» — если будешь плохо вести, попадешь туда. Их все называли «Инкубатор», а детей оттуда — «инкубаторские». Это были хулиганы, трудно воспитываемые подростки. Но они имели отношение к миру блатному, либо к заключенным, и ты крут, если сам таков, или если у тебя есть такие знакомые.

Это открывает еще один мир — мир не только спорта, но и блатной культуры. Очень поздно я узнал, что Донбасс — регион, где, действительно, каждый второй сидел в тюрьме. Недавно от своей матери узнал, что даже один из моих близких родственников сидел. Его удалось освободить за выкуп, но потом он был вынужден бежать во Фрунзе (Бишкек, Киргизия).

идентичность9

«Я — первый, кто родился в этом городе»

Мой папа рос в бедной еврейской семье. Бабушка в столовой работала, поваром; миф по-своему передается в семье: была ли она шефом, или шефом над шефом. Готовила вкусно, а работала тяжело: все время жар, все время на ногах.

Бабушка с детьми приехали на восстановление Донбасса. Дедушка — погиб под Сталинградом. Отец и мать — случайные гости Донецка. Я — первый, кто родился в этом городе. Я бы сказал так: мы были там не просто гости, но пришельцы.

Эта волна миграции в Донбасс — на его восстановление — наполнила его самыми разными людьми. Донбасс никогда не был однородным, русские никогда не были большинством. Была значительная часть украинского населения, а остальные, кого сейчас называют русским населением — казахи, татары, прибалты, белорусы.

Как пример, муж моей тети Ады, по фамилии Балабоскин — русский старообрядец из Литвы, который приехал зарабатывать деньги на Донбассе.

Мама вообще туда попала случайно: с папой познакомились, он и привез ее из Закарпатья. Мама вообще не говорила по-русски — говорила даже не по-украински, а на диалекте, ее мало кто понимал. Еще тогда ее все называли бандеровкой.

Мама как была инопланетянином для людей из Донецка, так и осталась (прежде всего, из-за языка). Я говорю по-русски, но мой родной язык — украинский: на нем мама пела колыбельные. А вот папа вспомнил только одну колыбельную — на идише, про каких-то казахен лахен.

Да что там колыбельные! Русских как коренного населения на Донбассе никогда не было: старые жители, обитатели села — все говорили по-украински. Русский — это уже последствия самой гнусной политике 70-х и 80-х — русификации (от нее пострадал Стус и многие другие).

Папа рассказывал об этом важном советском мифе: есть жиды, и есть евреи; есть хохлы, и есть украинцы. Это зависело от личной позиции по отношению к Советскому союзу.  Когда мы отдыхали в Щурово, один люмпен «наехал» на моего отца (тот попросил сделать тише магнитофон): «Пошел оттуда, жидовская морда!» Так для меня впервые возник «национальный вопрос».

Опять же, в системе образования была своя «еврейская мафия». Наша школа была прикреплена к шахте, главным на которой был Юхим Звягильский. Он прославился огромными денежными аферами: закупал поля, совхозы, продавал на Запад подсолнечное масло. Бизнесмен он хороший, даже советскую систему удавалось обойти.

Давид Абрамович Вайнштейн, директор школы, вместе с Дзвягильским основали одну из первых компьютеризированных школ, нашу. В этот компьютерный класс взяли учеников из классов А и Б, у них было программирование, Ямахи японские стояли. Класс «Гэ» не брали.

идентичность10

«Именно шахтеры открыли нам “окно в Европу”»

Папа когда-то написал заметки о своем детстве — «холодина, выкинули в поле» — эвакуация по-советски. Если бы бабушка по полям не крала мерзлую репу, все бы и умерли тогда. С тех пор папа свеклу и морковку есть не может. У меня все время эта картина перед глазами— когда они уезжали на эвакуацию, собака за ними бежала. Они пса с собой не взяли, а он за ними бежал…  Папины воспоминания проигрываются в моей памяти.

Донбасс складывается из ряда случайностей. Все это такая же случайность, как и то, что мой день рождения — 29 февраля.

Основная масса Донбасса — люди-перекотиполе, приехали на Восток либо чтобы изменить свою жизнь, либо быстро обогатиться. Прежде всего — тяжело работающие шахтеры; они много работали, но могли и быстро «подняться».

Шахтеры были «лицом» Донбасса, но, вместе с тем, другие были стеснены.

Я, например, чувствовал социальную несправедливость: когда у нас было мало продуктов и денег — шахтеры жили вольготно, для них существовали спецталоны, по ним они все  получали. Мы заглядывались на них и их детей: в домах — магнитолы, на детях — джинсы. Именно шахтеры открыли нам «окно в Европу». «Окно» открыли под землей — такое оно и вышло.

Мои родители жили очень бедно: оба без высшего образования, мама — нянечка в детском саду, папа — инженер. Сначала жили вообще в какой-то землянке, потом перебрались в сарайчик напротив дома, в котором жили люди позажиточнее.

Родственники из Закарпатья передавали вещи, и так всегда было — чтобы собрать меня в школу, ходили по всем родственникам и «побирались».

Я ощущаю себя человеком-перекотиполе, у меня нет привязанностей; но чувствую я родство с Украиной, я чувствую себя дома в Киеве и на Закарпатье, откуда родом мама.

идентичность8

«Все с детства слушали  классические балеты»

Работали тяжело, отдыхали мало. Ходили в парки — Щербакова, Путиловский парк, там загорали и купались. В советское время ведь уделялось внимание культурному — кто хотел, мог получить какие-то «культурные опыты».

В Драматический театр имени Артема, оперы и балета, делались абонементы, школьники ходили туда постоянно. Все с детства слушали  классические балеты.

Мне папа придумал особое «культурное воспитание» — отдал на «Агитбригаду»: там учили, как агитировать. Папа отдал специально, чтобы я людей не стеснялся. Этот опыт потом хорошо помог при преподавании.

Как-то раз, помню, на Зеленой эстраде обещали Софию Ротару, а она так и не пришла. Рассказывают — приехала туда и в обморок упала, от воздуха донецкого.

Одесские и Донецкие дворики

Все ведь хорошо знают Одесские дворики: с кучей надстроек, мансард и большими шумными семьями. В Донецке есть свои дворики; подобные я видел и в Горловке, но там, все-таки, не то.

Вот стоит, как сейчас помню, длинная двухэтажная коммуналка бледно-желтого цвета. За ней — сараи и летние кухни. В таком сарае жили и мы; все, что там может поместиться — буржуйка, она же кухня, кровать, шкаф. С тех пор не могу терпеть мышей — неприятно, по лицу бегали.

Между летними кухнями и коммуналкой стояли столики, за ними кто-то постоянно сидел. И ведь как получается — шахтеры работали в четыре смены, и столики тоже в три смены занимались.

Шахтеры приходили домой; ели тут же, на улице. Жены видели из окон своих мужей — они ели, пили до посинения, а потом их тащили домой.

Шахтеров среди них сразу можно было узнать — мужчины с накрашенными бровями и ресницами появились не на Западе, а на Донбассе — вся пыль оседает на лицах и окрашивает в яркий черный цвет. Я как сейчас вижу эти лица. Папа говорил — вот лентяй пошел, плохо помылся.

идентичность7

«Причем тут “наши деды воевали”, если без бельгийского капитала там ничего не построили  бы?»

Я всегда боялся Донецка и никогда не чувствовал дома. Я должен был защищаться, выживать. Людей много, и все в тяжелых условиях — общие туалеты, общее все.

Никогда не любил его таким. «Патриоты Донецка» для меня — люди, которые в Советское время были льготниками, потому и жилось им хорошо. Мне и моей семье Союз ничего не давал: более того, деда, кадрового офицера, записали как пропавшего без вести, чтобы льготы не получил; поэтому бабушка тянула всю семью сама.

Моя обида на СССР — еще и обида за отца, за нормальных людей, которых кинули в такие условия. При этом рядом — привилегированный класс шахтеров и свои местные элиты.

В Союзе донецкая элита имела большой вес, эта элита привела к власти Кагановича и Хрущева — они из донецких. Днепропетровская элита пришла с Брежневым. Еще с советских времен Донецк начал культивировать образ самостоятельности, особой силы, именно благодаря партийной элите — не было такого, например, на Урале — был глава Союза донецкий, днепропетровский, был грузинский и, частично, Ставропольский клан.

Первые имперские элиты, которые потерпели чистки, — донецкие. Все, что строилось потом, было детищем советским. Подумать только: сам Донецк — искусственно созданный город, состоящий из разных поселков, Юзовка — только один из таких поселков.

Интересна роль «иностранного капитала» в промышленном освоении Донбасса. Причем тут «наши деды воевали», если без бельгийского капитала там ничего не построили  бы?

Отчего такими важными и влиятельными были донецкие элиты? Вспомнить советский атлас — Донецкая область занимала третье место после Московской и Ленинградской областей! Свыше 5 миллионов человек тогда проживало. Сейчас Донецка как города-миллионника давно нет, населения, от силы, 800 000, и те стремительно убывают.

идентичность3

«Донецк был единственным успешным и завершенным проектом СССР»

Мнение, что «Донбасс всех кормит» родилось в советское время под влиянием этих элит. Донецк был единственным успешным и завершенным проектом СССР.

А ведь в чем сейчас трудность АТО: один город переходит в другой — нет плацдармов, где можно было бы развернуться. Донецк и окрестности — сплошная городская агломерация. Простой пример: едет автобус из Донецка в Макеевку, вроде бы, межгородское сообщение, но тариф — городской, да и по времени так же.

Сейчас там война, а изучать эти проблемы, эти идентичности и «памяти» нужно было раньше. «Но кто ж знал». А после Донбасс уже будет другим.

идентичность4

Вот они — руины, давшие первое, казалось, прочное, пристанище моей семье. Это был сарай с печкой, которую топили дровами. Но в нем, по крайней мере, было тепло в холодные зимы среди полчищ мышей, наводивших на меня невообразимый ужас…

 

идентичность5

Уцелевшие сараи; в одном из таких жила моя семья

 

идентичность6

Что и говорить?! Квинтэссенция пафоса, или Шахтер просит что-то у людей из пентхаузов.

Фото: vk.com, fbcdn-sphotos-a-a.akamaihd.net, nemiga.info, dic.academic.ru, vecherka.donetsk.ua.

Помилка в тексті? Виділи її, натисни Shift + Enter або клікни тут.

comments powered by Disqus